олько их,
  таких отцов и матерей, которые месяцами, а то и годами высиживают в разных
  приемных и исступленно доби­ваются освобождения, оправдания, помилования...
   Но упоминание о Тобольцеве разом выводит Холину из разря­да
  просительниц и делает наступательной стороной.
   -- Откуда же это вам известно?
   -- Из его собственноручного письма!
   Она достает и протягивает Знаменскому письмо. Тот, все боль­ше хмурясь,
  читает. И если дотоле он вел разговор с сухой усмеш­кой, то теперь не на
  шутку озабочен, и болтовня Холиной приоб­ретает для него серьезный
  информационный интерес: послание это от Тобольцева.
   -- Как вы его получили?
   -- Вынула из почтового ящика.
   -- Когда?
   -- Позавчера утром.
   -- Позвольте взглянуть на конверт.
   -- Конверт?.. Конверт... -- она открывает сумочку, суетясь, что-то в
  ней перебирает, затем решительно щелкает замком. -- Я поищу дома... но вряд
  ли он сохранился...
   -- Он был надписан тем же почерком? -- Знаменский спраши­вает на всякий
  случай, уже поняв, что тут правды от Холиной не услышишь.
   -- Да... или нет... Я спрошу мужа, письмо вынимал он... А вы
  недоверчивы. Но нет-нет, таким и должен быть настоящий следо­ватель --
  бдительным, проницательным! Вами невольно любу­ешься, Павел Павлович.
   Самое смешное, что свои дифирамбы Знаменскому она