мы его на долгий срок засаживать, за то и бьемся!
   -- При твоей должности резону нет за Василия биться.
   -- Есть резон биться, Прасковья Андреевна, и, надеюсь, добь­емся. Но
  для этого нужна вся правда... Я дам вам честное слово, -- помолчав, говорит
  Томин. -- И вы мне поверите. И ради зятя, ради детей скажете то, чего не
  договорили... когда рассказывали о свидании.
   Женщина вздрагивает и в замешательстве тычется по комнате -- тут
  поправит, там подвинет... Наконец опускается на продав­ленный диван,
  обнаруживает в руке скомканное платьице, разг­лаживает на коленях. И глядит
  на Томина испытующе и сурово.
   -- Ну, смотри. Иначе ты -- не человек, так и знай на всю жизнь!.. На
  работе Васю сильно любили. Он много кому, бывало, помогал. И решили люди
  тоже помочь в беде. Собрали на детей вроде как складчину. Большие деньги.
  Четыре тысячи рублей. Я до них пока не касаюсь. И вещи Васины, которые велел
  продать, не трогаю. Пенсию носят, а еще с прошлого месяца хожу в семью по
  соседству -- подрабатываю. Обед готовлю, приберу, куплю чего. Так что ребята
  сыты, в милостыне не нуждаюсь. И думала я деньги вернуть.
   -- Кому?
   -- Да тем, которые собрали. Сказала Васе, а он говорит: бери, мать, это
  дело моей совести. Тогда я взяла.
   Томин подсаживается на диван. Все. Больше ей скрывать нече­го. Надо из
  этого выжимать