. Вы ушли. Так?
   -- Так.
   -- А вот и не так! У меня в руках копия документа, которого Холин, по
  счастью, не видел. Беднягу Киреева сначала, оказыва­ется, били в подворотне.
  Он, вероятно, упал на колени -- кровь капала с небольшой высоты. Затем
  тянется редкая цепочка ка­пель к подъезду -- человек вскочил и пытался
  убежать. Его настигли и добили. И все это сделали вы? С досады, что
  привязал­ся безобидный старик?
   От сознания, что все рушится, Тобольцев вскипает:
   -- А если я хотел его убить?.. Да вот, хотел!.. Понимал, что
  сегодня-завтра арестуют, все вокруг ненавидел!
   -- Полно, Василий Сергеич, Вы же дома сидели. Возились с ребятами,
  помогали теще стирать. Не выпивали. Никуда не выхо­дили. Это называется
  алиби. Прошу -- показания Прасковьи Андреевны.
   Тобольцев берет протокол, читает, закусив губу, шепчет:
   -- Она меня выгораживает.
   -- Да откуда ей знать, что нам важно ваше поведение четырнад­цатого
  июня?
   -- Могла напутать... -- Он хватается за последнюю надежду. -- И я мог
  напутать. Ошибся же про мусорные баки! Вспомнил -- поправился!
   -- Потому что держали связь с Холиным. Через Киру Михай­ловну. --
  Знаменский невольно улыбается, видя глубокую расте­рянность Тобольцева. --
  После выезда в Товарищеский переулок немедленно побежали в медчасть -- зуб
  заболел.