-- Месяц-два -- предел. Такая форма, что под конец будет, как взрыв...
  бедный вы, бедный... Если надо что-то передать близким, я для вас рискну --
  и погладила по плечу...
   -- Вот так в пять минут жизнь рухнула! -- убивается теперь Тобольцев в
  следственном кабинете.
   Сведя брови, Знаменский пишет несколько фраз, вызывает конвоира и
  передает ему записку со словами: "Майору Томину".
   -- Ну вот, я силком вырвал правду у нее. Вы -- силком у меня. Что
  толку?..
   -- Очень болит, Василий Сергеич?
   Тобольцев осторожно поводит шеей.
   -- Пока терпимо.
   -- Она могла ошибиться.
   -- Она же не от себя только -- прочла в истории болезни. Это все
  пройдено: перестрадал, смирился... Холин, конечно, погань, но если
  рассудить, что я ему продал? Два месяца за решеткой, никому не нужных.
  Восемь тысяч посулили. Четыре вперед, четы­ре после. Семье без отца ой как
  пригодятся! А моих забот -- запомнить, где и кого стукнул. Да перед вами
  стыд стерпеть.
   -- До суда дотянуть не надеялись?
   -- Ни в коем случае -- детям такое пятно!.. Хотели вы добра, Пал Палыч,
  а последнее утешение отняли. Далась вам эта правда!
   Входит Томин, держа историю болезни, здоровается с Тобольцевым, тот не
  отвечает.
   Знаменский раскрывает тонкую медицинскую папочку. В ней две-три записи
  на одной странице. Прочтя их,