охватывается
  и маскирует это кашлем, -- и прочие вещи, шторы на окнах были задернуты?..
  Пока все. -- Томин кладет трубку. -- Разумеется, она не помнит! То, что
  нужно, никто не помнит. Вселенский склероз!
   -- Шурик, ты раскалился докрасна, это уже вредно.
   -- А что не вредно? Жизнь вообще вредная штука: никто в конце концов не
  выдерживает, все помирают.
  
  x x x
  
   Царапов в это время старается наладить сбыт. В винном отделе, который
  изолирован от магазина, со всем управляется румяная боевая Маня. Она и
  кассир, и продавец, и рабочий, ворочающий ящики, и кредитор своих не всегда
  платежеспособных завсегдата­ев.
   -- Закрываюсь, закрываюсь! -- покрикивает она, выпроважи­вая последних
  покупателей. Кого и подпихнет в спину. -- Завтра приходите опохмеляться! А
  тебе больше в долг не дам, не надей­ся!
   Ей не противоречат. Прощаются уважительно и любезно, нас­колько
  позволяют градусы. Вор оказывается последним, но его Маня не толкает: этакий
  статный, уверенный.
   -- Закрываюсь, -- напоминает она и смотрит выжидающе: чего, мол, тебе?
   -- Вот и хорошо. Я вещички тут некоторые хотел показать.
   -- Да я вас первый раз вижу, -- осторожничает она.
   -- Так и я вас вижу впервые, Маня, -- ласково улыбается вор. -- Оно
  ведь так лучше.
   Продавщица еще секунду-две медлит, но все же запирает дверь, соглашаясь
  тем