семь двадцать пять, когда она уже прихлебывала кофе, под окном знакомо
  визгнули тормоза десятилетней, но все еще довольно бодренькой "Нивы". Прибыл
  блудный родитель.
   Конечно, когда отставной майор, невысокий и крепенький, как боровик,
  возник в квартире, в облике его не отмечалось ни малейших следов проведенной
  в утехах ночи - наоборот, вид у майора был этакий благородно-усталый, с
  упором на "благородно", как и полагается частному сыскарю, свято стерегущему
  завоевания расцветающего капитализма, рынка и всего такого прочего, (см.
  выступление вице-премьера Чубайса на всероссийском слете Юных Друзей
  Товарно-Сырьевой Биржи...)
   Майор (очень он любил именно такое обращение, при каждом удобном случае
  напоминая, что в США отставники пожизненно носят прежние титулы, как-то:
  "полковник", "губернатор", "президент") с видом предельно умученною
  служебным долгом служаки отделил кобуру с разовым "Айсбергом", примостил ее
  на холодильнике, принял непроницаемый вид и стал наливать себе кофе.
   Даша, вытянув шею демонстративно и шумно втянула воздух ноздрями. И
  заключила:
   - "Пуазон". Польского производства.
   - Инсинуации, - сказал майор.
   - Есть еще хорошее ругательство - "ist eblisch ment", - сказала Дата. -
  Нет, ну конечно, ты всю ночь пролежал у сейфа, притворяясь факсом, чтобы
  конкуренты не слямзили рецепт знаменитой миндальной настойки. А факсы у нас
  как-то исстари повелось протирать "Пуазоном". Все замотивировано.
   - Трепло,