ыть, - охнула я. - Он же стонал, ты же слышала.
   - Слышала. Отстонался.
   Я села рядом с ней. Пульса нет, и лицо...
   Да, лицо у него было, в общем, смотреть на него не хотелось.
   - Слушай, может, оя жив все-таки, много ты в таких делах понимаешь, -
  ныла я.
   Сонька убежала в комнату и вернулась с зеркальцем. Мы подставили его к
  самым губам мужчины и стали терпеливо ждать.
   Ничего.
   - Говорю тебе, он мертвый, - сказала Сонька, устало откидываясь к стене.
   - О, Господи, чего же теперь делать-то?
   - Дверь запереть, вот что.
   - Зачем?
   - Не знаю. Жутко. И окна зашторь.
   Мне вдруг тоже сделалось жутко, я торопливо заперла дверь, зашторила
  окна и опустилась на пол рядом с Сонькой. Мы уставились на покойника. Из
  одежды на нем, кроме кожаного пальто, ничего не было. Теперь, при свете,
  мы могли его разглядеть и ужаснулись: кто-то над ним здорово поработал. На
  пальцы рук и ног смотреть было невозможно, мне стало нехорошо, я зажала
  рот рукой и бросилась в туалет.
   Когда я вернулась оттуда, Сонька все еще сидела на коленях, прижавшись
  ухом к его груди и щупая, как в американском кино, артерию на шее. Увидев
  меня, подняла голову и сказала:
   - Мертвее не бывает.
   Верить в это не хотелось.
   - Много ты понимаешь. Он ведь стонал.
   - Стонал, - усмехнулась Сонька. - Сначала над ним всяко-разно
  измывались, потом