поддерживая Максимыча, было почти цирковым номером, но мы помнили,
  что Сонька росла на его глазах, и это придавало нам силы. Максимыч был
  лишен обуви и на диван уложен, а я направилась к телефону. На работу я
  безнадежно опоздала.
   К счастью, мои трудолюбие и дисциплинированность не подвергались
  сомнениям, а непосредственный начальник, дева позднебальзаковского
  возраста, была глупа до святости, так что я не очень беспокоилась.
   И правильно: вопрос был улажен в две минуты. Мы заспешили домой, где
  нас ждал покойник.
   - Он уже, наверное, попахивает, - предположила Сонька.
   - Нет, рано еще. Я где-то читала, что трупное окоченение...
   - Да замолчи ты, - разозлилась Сонька и вдруг заскулила: - Пропадем мы,
  Максимыч проспится, в село кинется. Привезут собак, эксперты там всякие, в
  один момент найдут. А он у нас в чулане. В органах шутить не любят. -
  Слово "органы" она произнесла с особым душевным трепетом, чем очень
  напомнила мою покойную бабушку Эльзу Оттовну Шефлер. У той благоговение
  перед органами было столь велико, что порой граничило с идиотизмом. К
  примеру, своего палу Отто бабуля перекрестила в Антона, перегружала свою
  речь пословицами и поговорками, а за столом громче всех пела русские
  народные песни. Вот уж кому никогда в голову бы не пришло называть меня
  Гретхен. Фамилия бабулю беспокоила меньше - предполагалось, что