аоборот, нагнал пурги о кропотливой работе всего уголовного розыска.
  Пообещал отметить в приказе, а про себя подумал: хрен им. На радостях
  Осипов и Кудряшов нажрались, пошли добавляться в кафе и затеяли там
  драку... Еле удалось замять. Что же мы, сотрудники милиции, не понимаем,
  что партия поддерживает кооперативное движение? Мы, на хер, понимаем! Мы,
  бля, на боевом посту!
  
  ...А что Зверев? А Звереву было худо. Тошно. Он неожиданно осознал себя
  сопричастным к убийству. К убийству! И привычная самоирония, и логические
  рассуждения о том, что повешенные в подвале только казались людьми, но уже
  не были ими, не помогали. Сашка был уже матерый оперюга, насмотрелся
  всякого. С его раскрытия один деятель уже ушел по расстрельной статье. Был
  осужден и расстрелян. Это обстоятельство нисколько Зверева не смущало...
  Приговор, в конце-то концов, выносил не он. Он никогда и не задумывался,
  что испытывают люди, которым доводится выносить приговоры... И те, кто их
  приводит в исполнение. А тот, двухгодичной давности приговор, вынесла,
  кстати, Анастасия Михайловна Тихорецкая, судья народный и супруга
  полковника Тихорецкого. Очаровательнейшая сероглазая шатенка с
  безукоризненной фигурой. Когда Сашка видел эту женщину