вая эпоха.
  
  ...Было начало июня. Утром капитан Сухоручко пришел на службу, сел за стол
  и сказал традиционную фразу:
  
  - У-у-х, блин! Аж волосы болят.
  
  Он подержался за голову, потом полез в сейф за портвейном.
  
  - Будешь, Саша? - спросил он. У Зверева тоже болела голова. Последнее время
  он закладывал уже будь здоров. Молодой организм еще справлялся с
  нагрузками, но похмелье становилось все тяжелей. Сашка уже готов был
  сказать: "Да, буду! Наливай..." Он был уже готов это сказать... Но что-то
  его остановило. Он как бы посмотрел на себя со стороны. Представил себя
  сидящим за сухоручковским столом, на сухоручковском месте. Спустя
  пятнадцать лет, или десять. Или всего лишь через три года. Он представил
  свои собственные глаза в красноватых прожилках лопнувших сосудов,
  подрагивающую руку с не особенно чистым стаканом в ней... Кадык,
  шевелящийся в такт глоткам.
  
  - Нет,- сказал он,- не буду.
  
  Сухоручко оторвался от своего пойла, посмотрел на Зверева трезвым умным
  взглядом и тихо произнес:
  
  - Правильно, Саша. Ты на нас не смотри.
  
  Вечером Дмитрия Михайловича убили. Обкурившийся сопляк выстрелил в капитана
  из обреза двустволки при обычной проверке одного притона. Его повязали и
  сдали свои же. Но для