орых
  они украдены... Если бы они пошли на увеличение зарплаты учителям,
  библиотекарям, ученым, да в конце концов ментам... Но они будут съедены
  огромным госаппаратом, разворованы, растрачены на съезды,
  загранкомандировки, приемы, совещания и черт знает на что еще! Самым
  обездоленным все равно не достанется ни копейки. И ты предлагаешь отдать
  деньги этому государству? Нет, родная, это ты предлагаешь совершить
  преступление, а не я.
  
  Настя молчала, курила сигарету за сигаретой. Зверев ощутил в ней некоторую
  неуверенность и усилил нажим. Неизвестно, удалось бы ему уговорить судью,
  если бы он не уговаривал одновременно и самого себя... А именно так и было:
  он обламывал себя, успокаивал свою совесть.
  
  Подавляющему большинству людей это, кстати, удается без особого труда.
  Такая уж странная штука - совесть. Нематериальная, вроде, штуковина... не
  придуманы приборы, чтобы ее измерить или взвесить.
  
  Разговор опера и судьи был долгим, тяжелым, путаным и завершился тогда,
  когда Сашка исчерпал все свои аргументы и выдал самый последний. Тот, с
  которого, собственно, надо было начинать.
  
  - Настя, сказал он,- послушай, Настя... Ведь эти деньги смогут изменить всю
  нашу жизнь. Мы сможем решить квартирный вопрос