Может быть,
  потом...
  
  Он попрощался, положил трубку на ворованный аппарат, стиснул кулаки... Ни
  голос Насти, ни голос мамы не оказали на Сашку такого воздействия, какое
  произвел скрипучий Сенькин голос. Уже несколько лет работа была самым
  главным в жизни Александра Зверева. В ежедневной суматохе он об этом просто
  не думал... А если думал, то как-то отстранение, мельком, с изрядной долей
  иронии ("Как служба, опер?" - "А-а... дурдом!") и профессионального
  цинизма.
  
  Сенькин голос, прозвучавший с сочувствием - а у еврея Галкина какое, к
  черту, сочувствие? Одно ерничество и зубоскальство...- Сенькин голос
  сказал: "Все, Саня! С ментурой пора прощаться. Обратной дороги нет".
  
  Косаря не было часа три. Сэкономил, гад, на такси - катался туда-обратно на
  трамвае, понял Зверев... Косарь вошел, опустил на пол прихожей пакет со
  звякнувшим стеклом.
  
  - Пивко,- сказал он,- свеженькое... Водочка "Столичная".
  
  Был он уже навеселе - видно, успел приложиться по дороге. Зверев молча
  курил, прислонившись к косяку. Хозяин снял и повесил на убогую вешалку свою
  невероятную хламиду, а потом вытащил из внутреннего кармана... письмо к
  Насте. Сашка узнал этот сложенный вчетверо листок сразу.
  
  - Ты что же? - сказал он.-