есять,- ответил Василий спокойно.
  
  - Нет, подожди.. Дали двенадцать, восемь отсидел... остается четыре.
  
  - Да шесть добавили... У меня там, в больничке-то, конфликт с одним
  человеком вышел. Он, понимаешь, купил у медсестры спирту. Выпил и повел
  себя неправильно. Меня оскорбил. Понятно, Саша?
  
  - Понятно,- сказал Сашка. Он не стал спрашивать подробности, и так знал:
  тот, кто повел себя недостойно, оказался в морге, а особисту Василию
  добавили за это шесть лет. Зверев покачал головой и сказал: - Бог ты мой!
  Восемь отсидел и впереди еще десять.
  
  - А что это меняет? Я из последних двадцати шести на свободе меньше трех
  годков провел... Остальное - в тюрьмах и зонах. Судьба, значит, такая.
  
  Про себя Зверев удивлялся философскому спокойствию особиста. Он отдавал
  себе отчет, что - да! - разница между двенадцатью годами заключения и
  восемнадцатью в принципе невелика. И тот и другой срок представляется для
  обычного человека фантастически длинным, почти бесконечным, НЕРЕАЛЬНЫМ... А
  Василий говорил об этом спокойно. Это была ЕГО ЖИЗНЬ. И другой, видимо, он
  уже не мог себе представить... Разумом все это Зверев понимал... и не
  понимал одновременно. На эмоциональном уровне сознание противилось такому
  насилию