ом столе. Но однажды утром он увидит ее немного усталое лицо, припухшие губы. И в груди родится глупая неоправданная ревность: когда и с кем она успела переспать? Анатолий видел себя со стороны - обманутого по-честному, слышал свой голос: "Я понял, чем пахнут твои духи. Они пахнут свободой". И он добавляет про себя: раскованностью, волей, независимостью.
   Она счастлива по-своему, размышлял об Ухорской тридцатипятилетний подполковник так, как если бы на его плечах сияли по меньшей мере три генеральских звезды. Но все равно было бы неплохо положить в медленном танце руки на ее талию, чувствовать ее бедра, грудь - даже если потом ничего не произойдет.
   - Фантазия, - по слогам произнес Холстов. И еще раз чуть громче: - Фантазия.
   - Что? - спросила жена, появляясь из комнаты.
   - Фантазия это все, говорю. Сколько ни говори "халва", все равно во рту слаще не станет.
   В самолете, угостившись дармовым шампанским, Ухорская спросила:
   - Чего нос повесил?
   - Да так...
   - Не хочешь говорить?
   - Язык я подзабыл, - неожиданно сообщил Холстов, конечно, лукавя. Дания и Германия - это его сектора ответственности. Полина на немецком говорила без акцента, а датский входил в германскую группу языков.
   - Хочешь, я тебя обучу? - спросила Ухорская. - Методом гестапо. - Она, насколько позволяло кресло, отстранилась и с прищуром оглядела попутчика. - Об Альбаце думаешь?
   - Да пошел он! - внезапно взорвался подполковник.
   И все. До приземления в аэропорту Копенгагена они не проронили ни слова. Вряд ли Ухорская думала о своем попутчике. Может, о платьях в багажной сумке, о духах, пахнущих свободой и независимостью? Или о том, что давно хотела написать рапорт и перевестись в "институт" информации, где без особой головной боли можно изучать открытые источники: прессу, радио, телевидение. Или о предстоящей работе? Да, работа как-то незаметно отошла на второй план. Наверное, потому, что вот сейчас не виделась такой интересной. Поначалу