го салата. Настроение у вице-консула российского посольства было ни к черту, отсюда и такие злые и нелогичные мысли. Нет, он не "заливал горе", свалившееся на него, в противном случае заказал бы вместо шабли водки и пару соленых огурцов на закуску.
   "Штерн, сука! Какая же ты сволочь!" Нескончаемые ругательства в адрес сального еврея не ложились на звучавшую в ресторане песню Давида Берна. "Like Humans Do", но отражали настроение Бориса. "Я работаю, я сплю, я танцую, я умер", - пел Дэвид. Да, все так, Рощин работал, спал с хорошенькими женщинами и мускулистыми мужиками, осталось станцевать последний танец и умереть.
   - Юноша, не угостите даму сигаретой? - прозвучал совсем рядом красивый грудной голос. Действительно, Борис, как говорилось ранее, всегда любил хороший женский вокал, а голос незнакомки прозвучал в меру синтезированно. Наверное, оттого, что слова были произнесены не на "универсальном" английском, а на безукоризненном немецком - языке, который лучше всех ложился на музыку, заставлял понимать смысл не ушами, а телом.
   - Битте, фрау, - отозвался Рощин, решив подняться из-за столика: дама стояла в паре шагов от него.
   - Ждете кого-нибудь? - Ухорская вытянула из пачки "Мальборо" сигарету и прикурила от зажигалки соотечественника.
   "Да", - хотел сказать Борис, чтобы спровадить из кабинета непрошеную гостью, но не осмелился. Она не походила на проституток, оккупировавших "Шератон", также не было в ее взгляде и раскованных движениях признаков искательницы приключений. А точнее - развлечений. Она казалась загадкой для Бориса, не походила на светскую львицу, случайно забредшую в ресторан; дама в черном вечернем платье и, кажется, не обременена бюстгальтером, подкрашенные ресницы, наложенные тени, полные губы в светло-коричневой помаде.
   - Нет, - ответил на ее вопрос Рощин. - Я никого не жду.
   Борису показалось, что ее выразительные губы выразили легкую досаду и удивление. Он понял, что его ответ стал причиной ее переменившегося