ровати и неотрывно смотрел на Полину. Он не долго ломал голову над тем, кто эти люди, их украинский говор все поставил на свои места.
   Вот и он дошел до точки и привел с собой человека, с которым его связывало непродолжительное прошлое и надежда путь на коротенькое, но по-настоящему счастливое будущее.
   Его широко открытые глаза говорили Полине: "Скажи, что ты случайный гость здесь. Скажи на немецком, что ты шлюха, проститутка из "Шератона". Пусть они заглянут в сумочку и убедятся, открыв паспорт на имя Хельги Брунер". Но все его взгляды были напрасными: Ухорская попросила разрешения одеться на русском.
   Ей не уйти от них, не уйти, лихорадочно соображал Борис и даже представил себе невероятную вещь: Полине разрешают подойти к платяному шкафу, который находился рядом с дверью. Не это ли она имела в виду?
   И вот ведь черт, она совершенно спокойна. Почему бы ей не сыграть по простейшему сценарию, где на первом плане слезы, короткая истерика, мольбы о пощаде и прочее.
   Нет, такие роли ей не к лицу. Невозможно представить ее со слезами на глазах, лишь слегка беззащитную: "Рощин, я схожу по тебе с ума". И в то же время бесшабашную, играющую с риском в смертельные игры.
   Ухорская ровным жестом откинула с груди одеяло, в неторопливом темпе высвободила ноги. Баба в самом соку, сглотнул слюну Карпенко, переводя взгляд с высокой груди женщины на ее плоский живот, красивые бедра. Все от женщины, ничего девичьего, пришел к выводу Глеб. Все зрело, вкусно, с достоинством бесстыдно, раскованно и со знанием своей цены. А цена - это ее соблазнительный возраст.
   Он хотел ее только глазами, а все накопленное внутри выплеснется позже и не с ней. Может, в одиночку.
   Над тем, что в его прелюдии что-то пошло не так, он не думал - мыслям в голове не хватало места. Он не замечал, что одна из жертв, причем женского пола, не боится его.
   Сегодняшняя ночь стала нравиться Карпенко все больше. Он с нарастающим вожделением и интересом смотрел на руки