этих слов побледнела. Она еще не сняла темных очков, и на ее лице они виделись черным провалом.
   Она подошла к парню, вплотную приблизив свое лицо, и раздельно произнесла:
   - Да, я мать.
   Он ждал, что ее признание принесет ему облегчение, полное облегчение, но сжался, словно увидел перед собой Смерть. И уже шепотом, едва ворочая языком, повторил:
   - Чего вы хотите?.. Я... Я могу попросить прощения. Ведь вы этого хотите?
   Валентина отошла от него, бросив через плечо:
   - И этого тоже. Только прощения ты будешь просить не у меня.
   - Тогда приведите ее, я... Вы понимаете, что я хочу сказать.
   Не оборачиваясь, Ширяева кивнула:
   - Понимаю. За всю свою никчемную жизнь ты произнес это слово только один раз. Оно для тебя чужое, во второй раз ты даже не осмелишься сказать его.
   Нет, с ним ничего не случится. Он уловил в интонации женщины усталость. Подбадривая себя, сделал вывод, что ее голос прозвучал мягко. Она добрая. И ее можно разжалобить. Да, можно. Просто необходимо.
   Нужно.., переосмыслить.
   Непривычное слово, чужое. Когда он сидел в камере, отец что-то выговаривал ему, непривычно бросаясь такими вот словами. Год от года отец, словно изучая словарь, обновлял свой лексикон. Начиная от рядового бандита с нехитрым словарным запасом, он поднимался, меняя выражения, но не меняя внутреннего своего состояния. Где-то в прошлом остались классические спортивные костюмы "Адидас" и широкие зеленые штаны, им на смену пришел строгий костюм с галстуком и свежая белоснежная сорочка, под которой уже нет килограммовой цепи из драгоценного металла, а только тонкая золотая ниточка.
   А где грубая печатка с вензелями? Тоже осталась в прошлом. Сейчас безымянный палец лидера "киевлян" скупо, но с достоинством украшает простенькое обручальное колечко.
   В тюрьме отец перемежал новые слова и старые, иначе не мог, потому