покрыт еле заметными оспинками, губы не накрашены и почти не выделяются на лице.
   - Что с Максимом? - повторила хозяйка.
   - Все в порядке. Относительно.
   - Почему? Он снова в тюрьме?
   - Можно сказать и так. Во всяком случае, сейчас он в наручниках.
   Клименко покачала головой. Один раз отец вытащил Максима из тюрьмы, подумала она. И - все.
   Продолжения мыслей не было. Один раз... Один раз вытащил...
   - Его посадили за старое преступление? - спросила она.
   - Знаете, Нина Владимировна, часто дети страдают за грехи отцов, а жены - за грехи мужей. Впрочем, последнее предположение может быть неверным. Это не вопрос, можете не отвечать.
   - Вы странно ведете себя. Вы не похожи на следователя.
   - И все-таки я следователь. Например, я заметил, что судьба сына вас не очень-то трогает. Это связано с его возрастом? Или оттого, что он тяготеет больше к отцу, нежели к вам?
   - Это естественно, он же мужчина.
   Маргелов отметил, что хозяйка ответила только на последний вопрос, оставляя без внимания его довольно рискованную реплику относительно ее прохладного отношения к собственному ребенку. Нельзя было не заметить еще одно: эта женщина очень устала.
   Следователь снова пожалел хозяйку и вынужден был признаться себе, что Нине Владимировне с ее обветренным сердцем будет не так тяжело, когда она услышит часть правды о своем сыне. Однако, подумал Маргелов, как эти двое обработали сидящую перед ним женщину, постарались на славу!
   Разговор действительно выглядел странным, разорванным, почти лишенным эмоций, только в начале беседы хозяйка заметно побледнела. Изменившийся цвет лица Нины сейчас можно было бы назвать привычкой организма реагировать на ситуации, подобные этой. Только привычкой, не более.
   - Нина Владимировна, я знаю, что ваш бывший муж из рабочей семьи, много лет проработал на заводе... - Маргелов