по телефону в деловой обстановке, он всегда насылал на свое лицо нежную заботу, любовь, демонстративно отворачивался от собеседников, едва ли не ворковал в трубку: "Здравствуй, сын. Как ты? Надеюсь, ничего не случилось? Да, детка, извини, сейчас я немного занят". Играл так убедительно, что у уборщицы порой на глаза наворачивались слезы. Не мог иначе, свои же братки могут не правильно понять, когда о здоровье своего чада осведомишься второпях или, не дай бог, недовольным голосом человека, которого отвлекли от чего-то серьезного.
   "Здравствуй, сын... Как ты?"
  
  43
  
   Валентина отвалила с погреба мешки и заглянула в полумрак. Снизу на нее смотрели глаза пленника.
   Женщина не успела переодеться: как была в платье, так и стала спускаться.
   - Горе ты мое... - пробурчала она, отмыкая наручники. И по всем правилам замкнула вторую половину на своей руке. - Вперед!
   Максим за четыре дня выучил эту процедуру наизусть. Сейчас они поднимутся, быстрым шагом пройдут короткое расстояние от сарая до дома, и его снова пристегнут к трубе отопления. По идее, он мог закричать, позвать на помощь, воспользоваться преимуществом в физической силе, но рядом всегда находился помощник Ширяевой - худой мужчина, на лице которого можно было прочесть все, кроме сочувствия.
   Пленник не понимал, почему в погреб за ним спускается судья, а не передоверит это мероприятие своему партнеру.
   На этот раз во дворе худого уголовника не было.
   Пока Максим оглядывался, Ширяева неожиданно грубо подтолкнула его в спину.
   - Не оглядывайся! Я вижу тебя насквозь, сукин сын! Только попробуй дернуться - остаток своих дней проведешь в яме.
   Прежде чем взойти на низенькое крыльцо, Максим услышал, как открывается скрипучая калитка. Он бросил взгляд на помощника Ширяевой и шагнул в дом.
   Он не знал, что судья работала следователем и кое-что помнила из приемов