.. - у Сергея не хватило слов. Невольно его нижняя губа выдвинулась, выражая детскую обиду.
   - Яцек прав, - жестко произнес Олег. - Тебе надо учиться у него. У Норика, Тимофея. Убей в себе жалость, Серега.
   - Ладно, - Белоногов постарался взять себя в руки. Он достал пачку "Мальборо", зачем-то размял сигарету. - Скажите мне, в чем я не прав? В том, что проникся сочувствием к женщине, у которой убили сына, свалили на него вину за убийство девочки? Это преступление?
   - Это называется слабостью, - ответил Оганесян. - У меня такое чувство, что ты говоришь под чью-то диктовку, это не твои слова. Мне интересно, почему ты поверил ей.
   - Да потому, что говорил с ней, видел ее глаза.
   - О-о... - протянул Яцкевич, - Толстой взялся за старое. Тебе двадцать три года, а говоришь, как старый пердун. Тут без закаливания не обойтись. А ну-ка, давай со мной. - Он решительно вышел из машины, успокаивающе кивнув Олегу. Оганесян, поморщившись, остался на месте.
   Они отошли к воротам сада.
   У Яцкевича было одно, несомненно, положительное качество: во время разговора он мог, не мигая, долго смотреть на собеседника. Сергея всегда удивляло, что его глаза от этого не высыхали.
   Андрей был на пять лет старше Белоногова, немного пониже, но шире в плечах. Как и командир, Яцкевич носил усы.
   - Знаешь, - начал Андрей, - я не люблю выражений, которые ты употребляешь. Но дело не в этом.
   Я хочу рассказать тебе одну историю, которую где-то вычитал. На Востоке булатные клинки полагалось закаливать в теле сильного рыжеволосого раба. Это одна версия. Другая гласит, что охлаждать клинок следует в ослиной моче. Какой вариант тебя больше устраивает?
   Сергей промолчал, гоняя желваки. Он всегда завидовал Яцкевичу, его выдержке, умению разговаривать, не впитывая в себя настроение окружающих.
   Андрей был вспыльчивым, умел настоять на своем.