изенький глинобитный забор, он стоял и смотрел вдаль.
   Азовское море лежало впереди темное и спокойное. Звезды мерцали в небе,
  да слева, где темнел высокий берег, занятый красными, виднелись неясные
  далекие огоньки.
   Рядом послышались шаги. Борис обернулся. К нему подошел Стасский, вынул
  портсигар, предложил Ордынцеву папиросу. Закурили.
   - Не спится? - осведомился бывший гусар.
   - Да, в дороге спал, и место новое... - Паршивое место. - Стасский
  помолчал, стряхнул пепел. Красная искорка прочертила темноту, погасла на
  песке. - Паршивое, хуже не бывает. Заняться нечем, одно название, что фронт.
  Женщин нет, в карты перекинуться не с кем, поговорить - и то не с кем.
  Только и остается, что скверный татарский самогон.
   - А с капитаном вы не в ладах? - осторожно осведомился Борис.
   - С капитаном?! - вскинулся Стасский. - Да какой он капитан? Из солдат
  выслужился! Пораспустили мужичье, от этого все революции. Я бы этих
  кухаркиных детей выше унтера ни за что не пускал, а приходится с ним в одном
  доме жить, за одним столом сидеть!
   Борис почувствовал себя неловко. Он торопливо докурил папиросу,
  откланялся и пошел спать.
  
  ***
  
   Полковник Горецкий приехал в Ялту, чтобы допросить пленных казаков,
  вернувшихся от зеленых.
   Казаки эти во главе со своим есаулом Осадчим три недели назад ушли к
  партизанам, захватив только винтовки и немного патронов. Пулеметы они взять
  не смогли, но, по приказанию есаула,