ны друг другом. Стасский
  подступал к лейтенанту внешне вроде бы мягко, но с оглядкой, а тот отвечал
  резко, отрывисто, как будто рубил словами воздух. Увидев Ордынцева, оба
  замолчали и ушли в дом. Борис только вздохнул. Вацлав Стасский обладал
  просто удивительной способностью ссориться с людьми. С лейтенантом он только
  сегодня познакомился, и вот, пожалуйста... Оба обменивались не предвещающими
  ничего хорошего взглядами. Борис мысленно махнул рукой и пошел следом за
  ними.
   Минутой позже туда вошли Колзаков, Сильверсван и Юлия Львовна. Она была
  спокойна, хоть и бледна, губы плотно сжаты, но глаза горели странным темным
  огнем. Одета она была все в то же темно-серое суконное платье, что было на
  ней по приезде, только накинула на плечи белый кисейный шарф, который, надо
  полагать, одолжила у хозяйки.
   Пришла жена Мусы, тихая татарка, закутанная до глаз в кисею, принесла
  свежего хлеба, лепешек, сушеного винограду.
   - Извините, господа, - повернулся к гостям Колзаков, - к сожалению, у нас
  только два приличных бокала. Самогон можно было пить из кружек, а такое
  хорошее вино как-то совестно.
   - Боже, - с наигранном восхищением в голосе воскликнул Стасский, - как
  шагнуло просвещение в нашем народе! Какая тонкость чувств! Глядишь, лет
  через десять действительно мужик Белинского да Гоголя с базара понесет!
   Колзаков, как обычно, не нашел что ответить. Если бы не было с ними дамы,
  он, возможно, ответил бы грубостью, но сейчас только