позлить и что
  праздничного вечера не получится. Юлия Львовна пила вино маленькими
  глотками, глядя на Стасского, и на лице ее Борис не заметил даже привычного
  чуть брезгливого выражения, с которым она смотрела на бывшего гусара раньше.
  Она была спокойна, только в глазах горел смущавший Бориса темный недобрый
  огонь. Он пожирал владелицу глаз изнутри и не мог вырваться.
   Стасский снова внезапно замолчал, прислушиваясь к себе. На лбу у него
  выступили мелкие бисеринки пота. Он чуть заметно скривился и продолжил:
   - Впрочем, господа, это все так, лирика, житейские наблюдения и домашняя
  философия. Гораздо любопытнее, господа, то, что мы с вами сейчас сидим,
  разговариваем, пьем хорошее вино, а между тем один из нас... Поручик не
  закончил своей фразы. Он резко побледнел, вскочил во весь рост, схватился
  рукой за горло, будто пытаясь распустить несуществующий туго завязанный
  галстук, - и тут же, сдавленно захрипев, рухнул на пол.
   Юлия Львовна ахнула. Все присутствующие повскакивали со своих мест.
   Сильверсван в два огромных шага подошел к Стасскому, опустился на колено,
  прижал ухо к его груди. Все замерли, и в наступившей тишине стало слышно,
  как царапается в оконное стекло ветка старого ореха, словно вековое дерево
  просится в дом, в тепло.
   Сильверсван поднял посеревшее лицо и громко сказал:
   - Господа, кажется он мертв!
   Юлия Львовна поспешно приблизилась, присела по другую сторону от тела,
  взяла безвольно обвисшую