сложилось от поручика Стасского? - задал
  Горецкий традиционный вопрос. - Вы ведь увидели его здесь, на стрелке,
  впервые?
  
  ***
  
   - Да, конечно, - согласился Ткачев. - И вот что я вам скажу: совершенно
  не представляю, за что его могли убить. Это был скверный, испорченный
  мальчишка, но за это не убивают... - Однако, - поднял брови полковник, -
  мальчишке было не так уж мало лет... - Естественно! Но поведение его я бы
  охарактеризовал именно так! Он обожал делать людям гадости, а в детстве,
  очевидно, мучил кошек и отрывал мухам крылышки.
   - Даже если предположить, что ваше мнение о нем верно, некоторые люди
  очень болезненно реагируют на насмешки. К тому же эти, как вы говорите,
  гадости могли быть не так безобидны.
   - Не знаю, - Ткачев пожал плечами, - он издевался над этим затюканным
  капитаном Колзаковым, но вы ведь еще раньше заявили, что капитан отравить
  Стасского не мог, иначе отравленное вино пили бы мы с Юлией Львовной.
   - Как знать, - протянул Горецкий, - теперь у меня есть предположения, что
  незаметно всыпать в бокал Стасского яд в принципе мог каждый из
  присутствовавших на вечеринке.
   - Ах, вот как, - протянул Ткачев.
   - Не поясните ли мне, что за ссора случилась у вас со Стасским накануне
  вечеринки? - невинно начал Горецкий.
   - Ссора? - удивился Ткачев. - Не припоминаю никакой ссоры. Была небольшая
  размолвка, он, как обычно, пытался приставать с насмешками. Но я ведь не
  Колзаков,