му тогда, после разговора, у нее было такое страшное лицо", -
  понял Борис.
   - Идите, голубчик Николай Иванович, спасибо вам за рассказ, - мягко
  проговорил Горецкий.
   "Получив письмо, она не могла не приехать, - стучало у Бориса в мозгу, -
  и опоздать не могла, она бы прилетела птицей... Но раз она не приехала,
  значит, получила письмо слишком поздно, когда уже незачем было ехать.
  Стасский по лени или по вредности характера вполне мог нарочно передать
  письмо позднее.
   Несомненно, она сохранила о нем самые плохие воспоминания. А вчера, после
  рассказа Колзакова, она узнала, что жених ее погиб в плену из-за того, что
  слишком долго ждал ее и отстал от своих... То есть погиб он, в сущности,
  из-за Стасского..."
   Борис вспомнил, как вчера весь вечер глаза Юлии Львовны горели странным
  темным огнем, как она молчала весь вечер и только смотрела на Стасского так
  странно... "Она вполне могла его отравить! - внезапно понял Борис. - Вполне
  могла отравить, чтобы отомстить за смерть любимого человека. Господи! И ее
  порыв потом, ночью, что ни говори, а она вела себя странно... Хотела меня
  спасти... О любви в ту ночь не сказала ни слова... Но, - тотчас устыдился
  Борис, - она действительно вернула меня к жизни, а что того подонка нет на
  свете, так туда ему и дорога. Но все же, хладнокровно всыпать яд в стакан
  человеку и спокойно смотреть, как он умирает... - это просто Шекспир
  какой-то!"
   - Борис Андреевич, - внимательно