чально. Горецкий заглянул в свой конспект и
  сказал чуть театральным голосом:
   - Скоро Пасха, а вы Рождество собрались праздновать. - С этими словами он
  подал знак Колзакову, и капитан произнес заученно, как старательный
  гимназист:
   - Лейтенант прав, - пусть на дворе весна, и сейчас не время по календарю,
  но мы с вами отпразднуем Белое Рождество... Крым - это плацдарм, с которого
  начнется наше наступление.
   Колзаков замолчал. В его голосе не было убежденности, которая звучала в
  прошлый раз, в нем была обреченность и тоскливое равнодушие.
   - Рождество-то у нас получилось черным, - мрачно заметил Сильверсван.
   - Славно сказано! - произнес свою реплику Ткачев, и непонятно было, имеет
  ли он в виду слова Колзакова или Сильверсвана. В голосе его звучала легкая
  ирония. Он подал кружку с вином Юлии Львовне, а бокал поднял и поднес к
  губам.
   - Что это?! - воскликнул вдруг Горецкий, шагнув к лейтенанту и в
  изумлении указывая на бокал в его руке.
   Ткачев от неожиданности отшатнулся, рука с бокалом дернулась... Все
  находившиеся в комнате взглянули туда, куда указывал Горецкий, - на бокал с
  вином в руке Ткачева.
   - Что это?! - воскликнула Юлия Львовна вслед за полковником.
   На глазах у всех происходило чудо: светло-золотистое вино в бокале
  покраснело как кровь... - Это - суд Божий, - в наступившей тишине проговорил
  Сильверсван, - Господь указал нам убийцу, как это бывало в средние века.
   Лейтенант Ткачев поднял руку