кое, почти невесомое тело, губами пытался вытереть слезы.
   - Прости меня, прости... - все повторял он.
   Она ничего ему не отвечала, только вздыхала. И тогда он понял, что плачет
  она совсем не из-за него. Слезы по-прежнему текли у нее по щекам, не
  останавливаясь. Острое чувство жалости кольнуло Бориса в сердце. Он обнял
  Юлию и прижал к груди.
   - Не плачь, ну не плачь, - шепотом повторял он. - Все прошло, все
  закончилось, ты забудешь его, забудешь... Человек не может горевать вечно.
  Ты оживешь, тебя будут любить... Она вдруг застонала и обняла его
  крепко-крепко.
   - Люби меня, люби! Я не могу больше так жить!
   Она шептала ему что-то в жару и страсти, он отвечал, бродя пересохшими
  губами по ее телу. Никто из них не слышал слов другого, но чувствовал их
  всей кожей... ***
  
   На следующий день уезжали все, кроме Бориса и Колзакова. Полковник
  Горецкий выполнил все, что было намечено, - то есть арестовал бывшего
  председателя большевистского подпольного комитета Макарова, и между делом
  еще успел расследовать убийство поручика Стасского. Раненый Макаров наутро
  чувствовал себя бодрее, и полковник распорядился погрузить его на подводу.
  Его товарищей - двух татар - так и не нашли, - те сумели удрать либо же
  прятались где-то у родственников.
   Канонерка Сильверсвана была полностью разбита, нечего было и думать ее
  чинить. Поэтому капитан ехал вместе с Горецким в Севастополь за новым
  назначением.