орожной вдовой.
   Гриша Якобсон приподнял занавеску и выглянул на улицу. Через дорогу к их
  дому важно шествовал дородный пристав, придерживая болтающуюся на боку
  шашку.
   Сбоку за ним семенила какая-то невразумительная мелкобуржуазная тетка,
  пытавшаяся, по-видимому, объяснить что-то полицейскому, но тот только
  досадливо отмахивался от нее, как от назойливо жужжащей крупной осенней
  мухи.
   - Яков Моисеевич, товарищ Гольд-блат, - похолодев от нехорошего
  предчувствия, позвал Гриша своего старшего коллегу по подпольной типографии,
  - Яков Моисеевич, погляди, никак до нас полиция.
   Гольдблат подошел к окну, поправил круглые очки в железной оправе,
  неоднократно чиненные при помощи обыкновенной проволоки, откашлялся и
  сказал:
   - Ну, что ж, товарищ Якобсон, подпольщик всегда должен быть готов к
  опасности. Одно, Гриша, хорошо: успели напечатать весь тираж воззвания. Одно
  плохо: станок у нас хоть и небольшой, но тяжелый, вдвоем нам с тобой его не
  унести. Значит, быстро собираем все листовки и уходим через подвальное
  окошко.
   Пристав Семикуров уже подходил к дверям.
   - Ну, Зюкина, - недовольно сказал он настырной вдове, - не слышу никакого
  грохота. Что ты меня попусту от работы оторвала?
   - Василий, племянник мой, который по интендантской части, с большими
  начальниками запросто... - Зюкина, только без бланманже! Ладно, посмотрю,
  чем они там грохотали. - И пристав уверенной рукой постучал в дверь.