татуированной на запястье саблей, разрубающей мерзкую буржуазную гидру. Он
  глядел на своих врагов с выражением окончательного и последнего торжества.
   Казалось, время остановилось, так долго тянулась эта последняя секунда.
  Наконец раздался страшный грохот, полыхнул огонь, поднялось облако пыли и
  дыма... Когда это облако рассеялось, на месте матроса и окружавших его
  юнкеров остались только какие-то отвратительные багровые клочья.
   Штабс-капитан, наблюдавший эту сцену через окно, перекрестился и произнес
  вполголоса:
   - Варвары!
   Затем он, морщась от боли и держа рукой раненое плечо, повернулся к
  находящимся в комнате.
   Оставшиеся в живых подпольщики стояли возле стены с поднятыми руками,
  юнкера держали их под прицелом. Тела Тони и двух других убитых в перестрелке
  убрали. Один только Салов сидел по-прежнему на корточках, мелко трясясь и
  повторяя как заведенный:
   - Не убивайте! Я сдаюсь! Я сдаюсь!
   Всех выгнали на улицу, подталкивая прикладами, и повели через весь город
  в контрразведку. На пороге Семен Крюков споткнулся и упал. Гольдблат,
  который чудом отыскал свои очки, хоть и без одного стекла, склонился над ним
  и покачал головой. Дядя Семен был мертв. Они пошли медленно - жалкая кучка
  растерянных, никак не ожидавших предательства людей. Раненых поддерживали.
  Гриша Якобсон, несмотря на ранение в ногу, шел сам. Их сопровождал
  обозленный, сильно поредевший отряд юнкеров.
   Штабс-капитан, придерживающий раненое