а,
  хотя недавно, когда было опасно и надо было молчать, она голосила вовсю. -
  А где, а? Извиняюсь, конечно...
   Мы уже сидели, обнявшись. Автомат резал ремнем шею и давил и мне, и
  ей грудь, я стащил его и положил рядом на скамейку. Она просунула руки под
  мою куртку.
   - Замерзла... вот же ж лавка холодная, ты смотри - на ней же мороз...
   Я действительно увидел на лавке, на ее выпуклых планках, иней... Ее
  кожаное пальто свесилось полой, пола слегка дергалась и мела по снегу...
   - Ну... ты не сказал... - ее акцент сейчас был почти незаметен, и
  слова она уже не пела, а выдыхала. - Не сказал... где... где ты
  работаешь...
   Я сел, снова свернул листок с табаком, чиркнул зажигалкой. Она
  поправляла волосы, знобясь, застегивая пальто.
   - Где, а?
   - Ну... в газете, - буркнул я. Я был уже учен и давно не говорил без
  крайней надобности, где я служу. Тут же спохватился: она могла и знать,
  что в редакциях талонами не платят...
   Но она не знала.
   Когда я поднял глаза, она стояла передо мной, и ствол моего автомата
  был направлен мне прямо в лоб.
   - Сучка, - сказала она. - Сучка, говно. Давай сюда талоны свои
  сраные, журналист хренов. Ото из-за таких гнид и началось все! Жили, как
  люди, все было нормально, мужик по шесть тыщ "горбатых" за хороший день
  зароблял, а вам все было плохо! Завидущие твари! Леонид Ильич вам плохой
  был, а у нас при нем в городе такая чистота была, и деловым людям, которые
  жить могли, жизнь