слышал я спустя несколько минут и взглянул на нее. Она
  плакала, спрятав в руки лицо, и шептала, будто даже не обращалась ко мне:
  - Прости, ради Бога прошу... Разве ж я вбила б тебе? Просто от нервов...
   Столько наивной прямолинейности, столько детского убогого желания
  собственного блага было в ее бормотании. Мы сидели обнявшись, я начал
  дремать... Меня разбудил крик:
   - Идут! Идут!!!
   Я открыл глаза. Кричал, видимо, кто-то из заложников, крик шел с
  земли. В подворотню входили цепочкой люди - точно такие же заросшие до
  глаз черными бородами, как те, кто нас захватил. Заложники вскакивали с
  земли, теснились к краю двора, к стенам... И вдруг над двором поплыло
  пение. Это было негромкое, но мощное мужское восточное пение, унылый мотив
  поднимался все выше и выше... И навстречу вошедшим - я понял, что это и
  были освобожденные наконец пленные, - ото всех концов двора двинулись те,
  кто их ждал, каждый подходил к какому-нибудь из прибывших, обнимался и
  застывал надолго. А пение все росло...
   Визг, прорезавший это пение, был страшен, но короток. Толпа
  заложников отхлынула из дальнего конца двора, и я увидел: двое
  чернобородых стояли там, по-прежнему обнявшись, но уже глядя не друг на
  друга, а на третьего. Третий же, низко кланяясь, подавал им что-то,
  сначала мне показалось - какую-то кастрюлю...
   Но это была не кастрюля, а большая меховая шапка, а в шапке
  отрубленной шеей вверх лежала человеческая