ед собой, и тот, что уже зарезал одного, медленно
  встряхивает, встряхивает клинок, отбрасывая с него слишком медленно
  стекающую кровь, и ищет, ищет в толпе следующего, а второй еще не совсем
  готов и держит шашку - вверх острием, и стоит неустойчиво...
   Прямо с земли - я привык за эти годы лежать на земле, ползти, бегать
  на четвереньках, - прямо с земли, как взбесившаяся ящерица, прыгнул я на
  этого нерешительного, обеими руками вцепился в его правое запястье,
  выкрутил... Оружие со звоном, разодрав на плече мою куртку, вывалилось и
  отлетело в сторону. А я уже что было сил ударил изумленного мальчишку -
  смуглого, едва заросшего бородой - коленом в пах и бросил его, обмякшего,
  на медленно поворачивающееся ко мне лезвие.
   Женщина еще стояла на четвереньках, она еще только пыталась встать на
  ноги, толпа еще только качнулась, чтобы смять и затоптать тех двоих, и
  убийца еще только пытался сбросить своего неудачливого товарища с
  бесполезного клинка, и сзади, из глубины двора, прогремела еще только
  первая очередь в спины рвущихся к выходу людей. Это была очень замедленная
  жизнь, словно жизнь состояла не из холодного ноябрьского воздуха, а из
  воды. И, как бывает под водой, сильно, неестественно плавно изогнувшись, я
  тянулся, тянулся и дотянулся, схватил ее за шиворот, за крепкий кожаный
  ворот ее очень удобного сейчас пальто и потянул, рванул - и мы выплыли на
  улицу и длинными, все еще подводными прыжками начал уходить вглубь,