ер, беззвучно аккомпанирующий дьявольскому танцу.
   Следующие два вагона были темны, там, видимо, спали. Только кое-где
  вспыхивали огни самокруток да вдруг к темному окну приникла отвратительная
  рожа: разбитая, в кровоподтеках и ссадинах, с всклокоченными над низким и
  узким лбом желтыми слипшимися волосами... Рожа была, кажется, женская, но
  я бы не поручился. Через мгновение рожу обхватила сзади толстая голая рука
  и оттащила от окна... В этих вагонах собралось дно.
   Наконец, последний, пятый, был светел, и не просто светел, а освещен
  так ярко, как уже давно не освещалось ни одно обычное помещение в городе.
  В вагоне посередине стоял обычный домашний диван, на диване сидел обычный
  человек средних лет в свитере и мятых штанах и, склонивши набок лысую
  голову, играл на обычной гитаре. Это был знаменитейший сочинитель, песни
  которого пела вся страна. В веселом поезде везли его, чтобы, остановившись
  где-нибудь в Дачном под утро, вытащить на перрон и заставить петь. Потом
  его угостят чем-нибудь из горошка или еще какой-нибудь гадостью. Великий
  неразборчив ни в выпивке, ни в знакомствах...
   Поезд сгинул в туннеле. Следующий должен был прийти не раньше чем
  через полчаса. Ждать не было смысла - он мог быть еще страшнее, ночь
  выдалась беспокойная. Но и идти дальше с голыми руками не хотелось.
   И тут меня осенило. Ведь оружие все равно понадобится...
   Я растолкал одного из спящих у колонны. Это был тощий, даже более
  тощий, чем многие его земляки,