мляки, старик, судя по выговору - из Вологды или
  откуда-нибудь оттуда, с севера.
   - Чего надо-то? - спросил он, подняв голову на минуту и снова кладя
  ее на руки, чтобы не тратить силы. Глаза он так и не раскрыл. Я присел
  рядом на корточки.
   - Отец, - шепнул я, - слышь, отец, "калашникова" нет случайно? Лучше
  десантного... Может, от сына остался? Я бы пятьдесят талонов отдал
  сразу...
   Старик раскрыл глаза, сел. Беззубый от пеллагры рот ощерился.
   - Отец, говоришь? От сына? Да я ж сам тебе в сыновья гожусь, дядя!
   Я увидел, что он говорит правду, этому человеку было не больше
  тридцати. Но и голодал он уже не меньше года.
   - Калашника нет, - с сожалением сказал он. - Продал уже... А макарку
  не возьмешь? Хороший, еще из старых выпусков, я его по дембелю сам у
  старшины увел... Год назад... Под Унгенами стояли, в резерве, тут
  объявляют - все, ребята, домой, конец. Я его и увел... Возьми, дядя! За
  тридцать талей отдам... Четыре дня не ел, веришь...
   Он уже рылся в лежащем под головой мешке, тащил оттуда вытертую до
  блеска кожаную кобуру...
   Я отсчитал деньги и, не вставая с корточек, чтобы не демонстрировать
  особенно покупку, надел кобуру на ремень, под куртку, сунул в карман три
  обоймы. Потом встал - и поймал ее взгляд.
   Юля смотрела на карман, откуда я доставал талоны.
   И тогда я понял, что наше совместное путешествие должно кончиться
  немедленно, чтобы мы оба пока остались в живых.
   - Ну,