газетного стенда даже не успела дрогнуть. Со стороны Большой
  Дмитровки раздался частый топот - и в мгновение все читающие оказались
  окружены плотным кольцом набежавших "витязей" в черных поддевках. В руках
  у каждого был аккуратно выструганный, светящийся в темноте свежим деревом
  кол. Кольцо стало сжиматься, как бы выдавливая из себя время от времени
  редких удачников, раздались негромкие приговоры:
   - Жид... жид... жид... так, крещеный, необрезанный, выходи... жид...
  опять жидовка... русская? "Слово о полку" читай. Сколько знаешь... так,
  врешь, мало помнишь, стой... жид, жид, жид...
   Мы свернули на Тверскую.
   В это время где-то вдалеке, в стороне Рогожской и Владимирки раздался
  звук, рванулся вверх - и тут же распался на эхо, несущееся со всех сторон.
   Жена остановилась, в ужасе оглядываясь, поднимая голову к старым
  облакам на светло-лиловом небе.
   - Что это? - спросила она. - Воздушная тревога? Зачем же мы сюда
  бежали, здесь хуже...
   - Просто ты уже забыла, - я крепко прижал ее руку, ей трудно было
  привыкать. - Это обычные заводские гудки. Видишь, короткие? Значит,
  сегодня стачка продолжается и за Москву-реку не пройдешь - на мостах
  танки...
   Было уже почти светло. По середине улицы ехали тяжелые грузовики под
  брезентом, в них сидели пятнистые солдаты. Вся колонна постепенно
  втягивалась, сворачивая в Чернышевский переулок.
   - Куда это их? - жена оглянулась.
   - На молебен, наверное, к Воскресению