, братец, кого везешь?
   -- Покойницу нашли, ваш благородь, на Волчьем пустыре. Судя по всему,
  замерзла.
   -- Покажи.
   Жмыхов с готовностью склонился над дрогами, но предупредил:
   -- Лицо и ноги собаки объели, ваш бродь.
   Зрелище было, конечно, ужасное, но Обухов в жизни видел и не такое.
  Посмотрев на красную маску, оставшуюся вместо лица, квартальный
  перекрестился, хотел было уже сказать, чтобы городовой прикрыл тело, но
  неожиданно узнал бисерную сумочку, навек зажатую в побелевших руках
  покойной. У Михаила Львовича даже рука застыла в последнем движении
  крестного знамения, у левого плеча. Чуть растерянно он посмотрел на
  городового, потом спросил:
   -- Так ты думаешь, она сама замерзла?
   -- Так точно, ваш бродь! Видите, -- Жмыхов показал на странно согнутые
  ноги и руки покойной. -- Сидела на пеньке, потом замерзла и завалилась набок.
  А может, это ее собаки свалили.
   "Сычин все-таки выгнал ее из своих вонючих номеров," -- подумал Обухов,
  совершая еще одно крестное знамение.
   -- Ну вези ее дальше, на съезжую. Я сейчас подойду.
   Он еще раз глянул на зажатую в руках покойной вытертую сумочку с
  остатками бисера и сделал разрешающий жест саням двигаться дальше.
   Отстав подальше от печального обоза, Обухов остановился на перекрестке,
  нашел глазами кресты ближайшей церкви и, сняв свою форменную мерлушковую
  шапку, снова перекрестился. Впервые за долгие годы в душе у полицейского
  шевельнулось