т пять я готов еще по-холостяцки побить
  копытом у юбок чужих жен, -- весело прогудел своим низким внушительным
  баритоном барон Корф, самый старший из троих друзей, среднего роста брюнет с
  роскошными бакенбардами, уже тронутыми сединой. Его товарищ, высокорослый
  шатен Николаев, в свою очередь также поддел изменившего общему холостяцкому
  делу Бураева:
   -- Ничего, Антон Николаевич. Просто наш дорогой Викентий Николаевич
  забывает, что вдобавок к золотым цепям Гименея иногда выдаются и роскошные
  головные костные отростки, именуемые в народе просто рогами.
   Бураев внимал шуткам друзей с легкой улыбкой. Иного он и не ожидал.
  Рослый, осанистый, он и внешне казался моложе своих товарищей. Темно-русые
  волосы не серебрил еще ни один клочок седины. Карие глаза, правильной формы
  нос делали его весьма привлекательным в женских глазах. При этом, в отличие
  от своих аристократических друзей, и имя, и состояние себе Бураев сделал
  сам. Отец его служил врачом в уездной больнице под Самарой, мать вообще была
  из крестьян. Многотысячное свое состояние он нажил торговлей хлебом, но
  последние три года жил в столице, подвизаясь на подрядах по строительству
  железных дорог. С Корфом и Николаевым его свело общее увлечение
  нумизматикой, вспыхнувшее подобно болезни, после того как на глазах Бураева
  при прокладке дороги срыли небольшой скифский курган и обнаружили глиняный
  горшок, доверху набитый золотыми и серебряными монетами эпохи Александра
  Македонского.