альные трое гостей.
   Картина, представшая перед их взором, выглядела достаточно неожиданной
  и ужасной. На цветастом бухарском ковре, как раз на вытоптанной за долгие
  годы дорожке, покоился лицом вверх профессор Андриенко. Левая рука ученого
  лежала на груди, а в правой он судорожно сжимал сломанное гусиное перо.
  Дышал хозяин дома редко и тяжело, а глаза его хоть и были открыты, но видел
  он скорее всего, не лица вошедших к нему людей, а Господа Бога и его
  ангелов.
   -- Боже мой, профессор! -- почти в один голос воскликнули Корф и Бураев.
   -- Надо поднять его с пола, -- сказал князь, свысока, не сгибаясь,
  пристально разглядывая лицо больного.
   Все оглянулись на узенькую, короткую оттоманку напротив стола, но
  Николаев, единственный из всех имевший какое-то отношение к медицине, сразу
  отмел эту мысль:
   -- Только не сюда. Надо отнести его в спальню.
   -- Эй, человек! -- прохрипел князь, -- позови слуг!
   Мирон, стоящий на пороге кабинета, по-прежнему пребывал в прострации.
   -- Да Господи, что слуг-то ждать, -- махнул рукой Бураев. -- Берите,
  барон, за ноги, понесли.
   Подхватив тяжелое, словно налитое свинцом тело профессора, они втроем
  поволокли его из кабинета. Сзади все так же прямо шествовал Сухоруков. Мирон
  настолько растерялся, что показал господам вместо спальни дорогу в столовую.
  Здесь подуставшего Корфа сменил Пахом, парень хоть и флегматичный, но зато
  очень сильный. Николаев спереди поддерживал голову Андриенко.