итых
  щек привело его в себя. Он понял, что сейчас совсем не похож на бородатого
  субъекта с недобрым взглядом со стенда. С трудом оторвавшись от собственного
  изображения, Силин на ватных ногах двинулся по тротуару, но все равно ему
  казалось, что все прохожие смотрят только на него. Лишь предательская дрожь
  в ногах мешала ему броситься бежать. Так он свернул за угол, потом за другой
  и очутился в старом заброшенном парке с разбитыми павильонами и
  постаментами, хранившими остатки гипсовых ног. Найдя за аляповатой чашей
  давно не работающего фонтана старомодную скамейку, Силин без сил рухнул на
  два оставшихся поперечных бруса. Так он просидел с полчаса, осознавая новое
  для себя состояние -- человека вне закона.
   Потом появилась трезвость мысли. "Ну что ж, -- подумал он. -- Раз я
  опасен для общества, то я и свободен от его морали и его законов. Теперь я
  сам себе и Дума, и президент, сам создаю законы, сам же их и исполняю. И
  прокурор, и палач в одном лице. И неизвестно, кому еще от этого будет хуже,
  мне или им. Они не смогли ни защитить меня, ни найти мою коллекцию. Я же
  смог найти воров. Значит, имею полное право покарать их уже по моим
  законам..."
   Этот сеанс философии Силина прервала резанувшая слух музыка -- какая-то
  импортная лабутня с истерично взвывающими гитарами, жестким ритмом барабанов
  и не менее истеричными голосами солистов. Нумизмат даже не успел удивиться,
  как из-за соседнего полуразрушенного павильона показалась группа парней.