слышал только топот ног на крыльце. Зато он наблюдал, как все трое,
  поспешно десантировавшись из дома, выскочили на самую середину двора.
  Усатого явно трепал нервический колотун. Щедро сыпали матюгами и два его
  пятнистых брата. Того, что помоложе, даже вывернуло наизнанку.
   -- Ну ты даешь, Синицын! "Дед, дед!" А дед уж загнулся полгода назад, --
  поддел усатого милиционера спецназовец повыше ростом со смутно различимыми
  на погонах звездами лейтенанта.
   -- Да нет, ты что! Я месяца два назад сюда на охоту приезжал, он еще жив
  был. Бодрый такой старик. Кто бы мог подумать, что он так резко крякнет? --
  оправдывался участковый.
   -- И как же он тут один жил? Ни света нет, ни магазина.
   -- Хлеб он сам пек, мешок муки ему привезешь, он и живет на нем целый
  год. Я ж тебе говорю, крепкий старик! Ты что думаешь, он от голода умер?
  Вон, смотри какое поле картошки осталось!
   Весь разговор переместился в огород, теперь Силин только слышал своих
  собеседников.
   -- А что ж ему, пенсию совсем не платили? -- допытывался лейтенант.
   -- Эх, вспомнил! Как раз в августе последний раз дали, и все. У нас по
  району как раз задержка полгода. Телефон еще года три назад сняли, столб в
  прошлом году повалило, тогда Васильевы в город перебрались, только Дмитрич в
  деревне и остался. "Не хочу, -- говорил, -- уезжать. Всю жизнь здесь прожил,
  все восемьдесят лет. Здесь и помру".
   -- Да, слово свое он сдержал, -- невесело протянул лейтенант.
   В обратном порядке вся