себя
  на квартире, но засиделся в кабинете, раздумывая над сложным случаем
  последнего пациента. Он перебрал несколько монографий, но было похоже, что
  клиент его обречен. Тут в дверь постучали, затем появилось плоское, как
  блин, лицо Агафьи, прислуги.
   -- Там к вам какая-то дама пришла, -- объявила несколько туповатая
  чухонка.
   -- Что еще за дама? Прием окончен, ты же знаешь!
   -- Я ей так и сказала, но она не уходит. Одета прилично.
   -- Ну хорошо, веди! -- раздраженным тоном велел профессор, а сам подумал:
  "Кто бы это ни был, потребую, чтобы пришла завтра. Черт знает что! И
  большевики, и нэпманы -- все считают себя хозяевами жизни и приходят на
  прием, когда им заблагорассудится!"
   Раздражение Мезенцева можно было понять. Хотя петербургское руководство
  большевиков благоволило к профессору и охотно пользовалось его услугами, но
  бесцеремонность, свойственная этой хамоватой публике, всегда коробила
  старого врача. В свое время он врачевал даже членов императорской фамилии и
  привык к совсем иным манерам и нравам. А тут еще этот новый класс
  буржуев-нуворишей... У Мезенцева сложилось впечатление, что те спешили
  успеть все: разбогатели и теперь, как свиньи в луже, желают купаться в
  роскоши и разврате. Болезни новых господ происходили от чрезмерной похоти,
  обжорства и страха потерять все это.
   Несмотря на свое раздражение, профессор встал, когда в кабинет вошла
  женщина. Одета она была по нынешней моде: короткое