нте проходных дворов. Сил не хватало, он часто останавливался,
  отдыхал, тяжело и часто дыша, вслушиваясь при этом в мертвую тишину
  заиндевевшего города, не звучат ли вдали гулкие шаги патруля. Он не имел
  полагающегося для хождения в комендантский час пропуска. Но идти ему было не
  так далеко, и поздний прохожий надеялся проскочить. А все потому, что
  человек, к которому он направлялся, появлялся в своей квартире только
  вечером, да и то не всегда.
   Услышав тихий стук в дверь, Василий Пинчук немного вздрогнул, закрыл
  жалобно скрипнувшую дверцу буржуйки и, подойдя к входной двери, негромко
  спросил:
   -- Кто?
   -- Василий Яковлевич, это я, Мезенцев, Шура.
   -- А, Шура, Шура, студент! -- с явным облегчением произнес хозяин дома,
  открывая хитроумные замки. Пропустив гостя в дом, он тщательно запер двери и
  обратился к гостю, греющему над буржуйкой озябшие руки:
   -- Замерз, Шура? Да, зима еще больше завернула. Прямо Сибирь, а не
  Питер. Ты сегодня один, без Анны Александровны?
   -- Она умерла на прошлой неделе, -- глухо отозвался гость.
   -- Господи помилуй! -- всплеснул руками Пинчук и перекрестился. -- Всех,
  значит, Господь прибрал, один ты, Шура, остался.
   -- Да, последний.
   Василий Яковлевич открыл топку буржуйки, сунул туда еще парочку
  коротких поленьев, но закрывать дверцу не стал -- так было и теплее, и
  светлее. Оба, и хозяин, и гость, присели около живительного огня и долго
  молчали. В колеблющемся