ту же зиму. Сколько ей было?
   -- Двенадцать, -- все тем же затухающим голосом сказал Шура.
   -- Такая маленькая... и пожить не успела. А рыжая была! Копия мать, и
  голос звонкий, прямо как звоночек.
   Губы у Шуры задрожали, сестренку свою он любил больше всех. А Пинчук,
  не замечая этого, продолжал вспоминать:
   -- Потом умерла сестра ваша сводная, Ольга Павловна. А ведь никто этого
  не ожидал -- цветущая женщина, вылитая мать, Нина Андреевна, первая жена
  профессора. Как она переживала, когда ее муж погиб в ополчении! Потом Софья
  преставилась, младшая дочь от первого брака. Ну, эта с рождения была
  болезненной. Затем сам профессор ушел в мир иной, батюшка ваш, царствие ему
  небесное, святой человек! Затем Андрей Николаевич, дядя ваш родной, это вот
  уже недавно, по осени, затем жена его, Валентина Семеновна. И стало быть,
  ваша матушка убралась намедни. Сколько ж это?.. -- Он на секунду задумался,
  потом подвел итог: -- Девять душ! Боже мой!
   У его гостя уже откровенно по щекам текли слезы.
   Пинчук отнюдь не голословно перечислял умерших. Он их всех прекрасно
  знал. В семье Мезенцевых он появился еще до первой мировой войны,
  пятнадцатилетним парнишкой. Шустрый и расторопный слуга успевал везде: и в
  лавку сгонять за товаром, и печи протопить. В четырнадцатом году Мезенцев
  пристроил Пинчука в свой санитарный поезд, и лишь бурный водоворот революции
  разлучил их.
   Снова появился Василий в Ленинграде уже в двадцать восьмом году. Судя
  по