ребро, даже не золото.
   Мезенцев опустил глаза, но Пинчук продолжил:
   -- Возьму я эту вещь для себя, из уважения к вашему семейству. Все-таки
  сколько добра от вас видел! У меня, конечно, много припасу не найдется,
  но... чем смогу.
   Подойдя к пузатому буфету, снабженец открыл дверцу, подсвечивая себе
  огарком свечи, долго копошился в его объемном чреве, наконец вернулся к
  буржуйке с матерчатым мешочком в руках. Подавая его студенту, старшина
  сказал:
   -- Здесь пшено, килограмма два, двести грамм маргарину, сахаринчику
  немного положил, кипяток подсластить. Чем могу, уж извини.
   -- Спасибо большое, Василий Яковлевич! -- губы у Шуры дрогнули, на глаза
  навернулись слезы. -- Я так вам благодарен!
   -- Да ладно тебе, Шура, чем могу, -- снова повторил Пинчук, а потом
  спросил: -- Может, тебе еще дровишек дать?
   -- Нет, дрова я не унесу. У меня еще есть. Стол дожигаю.
   -- Это тот, из столовой, круглый? -- ахнул Василий Яковлевич.
   -- Да, раньше за ним вся семья помещалась, ну а теперь нет никого... Я
  пойду, поздно уже.
   Проводив гостя до двери, Пинчук уложил коробочку и черную тетрадь в
  верхний ящик буфета, рядом с документами, и, подойдя к окну, осторожно
  приоткрыл штору светомаскировки.
   Выглянула луна, и на белом снегу хорошо было видно, как шаркающей
  старческой походкой Мезенцев-младший вдоль стенки пробирается к себе домой.
  Чуть покачав головой, Василий Яковлевич пробормотал: "Нет, не жилец он,
  догорает