ника. В ноздрях Сергунчика виднелась засохшая кровь, нижняя губа
  припухла, наклоняясь и разгибаясь, он постанывал -- болели ушибленные ребра.
   -- Не робей, Сергунчик! -- подбодрил его Силин. -- Не сегодня, так завтра
  домой уедешь. Это ты в серой баклажке лак отмутил?
   -- Да, -- нехотя сознался мужичонка. -- Только я эти дыры не прожигал,
  клянусь! Я же курю два раза в день, утром и после обеда. У меня и привычки
  нет лежа курить.
   -- Ладно-ладно, верю я тебе, -- успокоил его Нумизмат и, уже склоняясь
  над линолеумом, заметил как бы невзначай: -- А баклажку эту Ренат в телегу с
  мусором выкинул.
   Минут через пять после этих слов Сергунчик отпросился за новой кистью,
  его долго не было, пришел он уже изрядно повеселевший, забывший про свои
  обиды и болячки. На него напала болтливость, и спасало Силина лишь то, что
  время от времени Сергунчик удалялся в туалет и возвращался еще более
  счастливым. К окончанию работы он был уже "хорош", говорить не мог, сидел на
  полу, по-турецки сложив ноги, облизываясь, и время от времени изображал
  руками что-то вульгарно-непристойное, очевидно, так он ругался с
  отсутствующим бригадиром. Пристроив последний плинтус, Силин сам принес ему
  злосчастную баклажку и налил еще полстакана мутного пойла, пахнувшего больше
  ацетоном, чем спиртом. Пару минут Сергунчик соображал, что это у него в
  руке, потом понял, показал Силину знаками, чтобы тот налил себе.
   -- Я потом, -- усмехнулся Нумизмат. -- После тебя.