явшись, ушел. Оставшись один, Канкрин
  достал из шкатулки одну из монет с профилем Константина и, полюбовавшись ею,
  бросил обратно на дно со словами:
   -- Да, а славная получилась монета!
   А про себя подумал совсем другое, то, о чем министр даже наедине с
  собой не мог сказать вслух: "Но хорошо, что ей не пришлось дать ход."
   Канкрин слишком хорошо знал особенности странного характера Великого
  князя и имел причины опасаться за свою участь в случае его воцарения.
   Как ни странно, но слова о монете в точности повторил в полдень на
  следующий день управляющий Департамента горных и соляных дел Карнеев.
   -- Да, а славная получилась монета!
   В кабинете кроме него присутствовали еще двое: Соболевский и начальник
  монетного двора Еллерс. Все трое любовались новым, но уже безнадежно
  устаревшим рублем. Три пары штампов, несколько десятков оловянных пробных
  оттисков, чертежи и эскизы были упакованы в несколько ящиков и опечатаны.
  Осталось последнее -- скрыть с глаз саму шкатулку с монетами. Разогретый
  сургуч уже ждал своей участи. Чтобы не привлекать к секретному делу лишних
  людей, все документы писал лично Соболевский.
   Карнеев положил монету обратно в шкатулку, кивнул головой Соболевскому:
  дескать, можно опечатывать. Но тут в кабинет легкой походкой просто ворвался
  человек среднего роста, с крупной, римских пропорций головой, с несколько
  небрежно повязанной шейной косынкой вместо установленного уставом галстука.
  Это был Яков Рейхель, художник