овенно, до
  самых печенок, отчего не любил ни осень, ни зиму.
   К "Золотому бару" он подошел вовремя, народ как раз потихонечку начал
  расходиться. Музыка гремела, пробиваясь даже сквозь толщину стен и
  заамбразуренных окон. Но звучала не томная музыка, про которую ему
  рассказывал в свое время Семка-Динамит, а что-то более ритмичное. Под такую
  хорошо раздевать не топ-модель, а роту новобранцев. Из раскрытых дверей в
  ярком столбе освещенного проема появлялись мужские и женские фигуры, но,
  отойдя буквально на несколько метров в серую тьму, сразу превращались в
  темные, размытые силуэты. Оставались лишь голоса, смех да хлопанье дверей
  машин.
   Метрах в десяти сбоку от стоянки рос большой, старый тополь. За его
  толстым стволом Михаил и разместился. Машины разъезжались, высвечивая
  напоследок фарами остальных завсегдатаев бара. Вскоре подошел и хозяин
  ближайшей к Силину "десятки". До Нумизмата донесся голос с характерным
  кавказским прононсом.
   -- Садысь, Наташа, поедэм кататься.
   -- Я не Наташа, я Люда, -- хихикая, ответила заплетающимся языком девица.
   -- Какая разница, сегодня будэш Наташей.
   Судя по голосу, и сам хозяин "десятки" был изрядно подшофе. Но машина
  его, резко развернувшись, на сумашедшей скорости понеслась в сторону выезда
  из города, на пустынное шоссе, любимое место гибели этих ночных фанатиков
  свечинской "Формулы-1". На одном из поворотов стояло уже три памятника таким
  вот "сорокаградусным" пилотам.