лове. И бил не раз и не два -- десятки раз, а милиционер, оказывается, еще
  жив!
   "Боже мой, у него же вся голова должна быть всмятку!" -- простонал про
  себя Силин. Несмотря на холод, он обливался потом.
   С трудом, но он все-таки разогнулся. "Надо добить", -- мелькнула мысль,
  и Нумизмат подумал, что зря избавился от трубы. И тут же понял, что уже не
  сможет вот так, как час назад...
   Немного постояв, он растегнул сумку и достал гвоздодер. Фонариком
  посветил не на лицо Жучкова, а на его шинель. Надо было повести лучом чуть
  влево и ударить, но Михаил так и не смог этого сделать.
   Время шло, милиционер больше не издавал ни звука, и, вытерев рукавом
  пот с лица, Силин принял соломоново решение: "Ладно, сам сдохнет!"
   Он спустился со ступенек, потушил фонарь, сунул его в карман. Даже
  здесь, за двумя дверями, было слышно, что дождь усилился. Михаил хотел было
  уже положить в сумку гвоздодер, но тут услышал где-то совсем рядом чьи-то
  голоса и смех.
   Он стремительно отпрянул в сторону от двери, под лестницу. В ту же
  секунду в тамбуре затопали ноги, Силин слышал тяжелое дыхание вошедших
  людей, представлял, как они стряхивают с себя небесную влагу. Сейчас они
  войдут, начнут подниматься вверх и неизбежно наткнутся на тело милиционера.
  Сердце Михаила стучало так сильно, что он слышал удары пульса у себя в
  голове. В руке он по-прежнему сжимал гвоздодер.
   "Их двое, -- подумал он. -- Войдут, сделают пару шагов -- они еще будут в
  этой тьме