поморщился. Жмыхов не только из городовых, но и, наверное,
  из всех столичных полицейских отличался самым свирепым и громогласным
  голосом. Квартальный им гордился, однако после подобных докладов у него
  долго звенело в ушах.
   -- Здравствуй, братец. Что тут у вас снова стряслось?
   -- Мертвое тело, ваше благородие, в пятом нумере!
   -- Ну веди, показывай.
   Жмыхов услужливо распахнул дверь одноэтажного приземистого, вытянутого
  в длину здания. Раньше здесь размещались конюшни гвардейского полка. Для
  лошадей построили более комфортабельное помещение, а это предприимчивый
  Сычин приспособил для проживания людского стада. Еще на крыльце Обухов
  заранее сморщился. Может, это ему просто казалось, самовнушение, но чудился
  квартальному пробивающийся через все прочие неприятные запахи ночлежки
  сладковатый запах конского навоза.
   Несмотря на эту гримасу брезгливости, по коридору квартальный ступал
  неторопливо, с некоторой монументальностью. Обитатели номеров уже знали о
  трупе и старались зазря не попадаться на глаза полиции. Лишь раз
  приоткрылась одна из дверей, высунулось наружу оплывшее лицо старого
  чинуши-алкоголика, но тут же исчезло внутри номера. Старика можно было
  понять. Обухов в этот момент представлял собой живое олицетворение
  незыблемой чиновничьей империи. Высокого роста, он особенно мощно смотрелся
  в своей подбитой лисьим мехом форменной шинели с пелериной, в высокой
  фуражке с красным околышем.