вартального надзирателя, широкое,
  словно забронзовевшее от многолетнего служения в полиции, украшалось
  бакенбардами и роскошными усами в стиле покойного Императора Николая
  Павловича.
   У пятого номера квартального догнал вывернувшийся откуда-то со стороны
  сам Сычин, высокий, худощавый старичок с редкими бакенбардами, смешно
  топорщившимися вокруг продолговатого лица, и серыми, потрепанными волосами
  на шишкастом лбу. При видимой угодливости и рвении, взгляд его никогда не
  скрещивался со взглядом полицейского, а постоянно перебегал с одного
  предмета на другой. Вот и сейчас он склонился перед Обуховым чуть ли не в
  пояс и запыхавшимся голосом поприветствовал:
   -- Доброго вам здравия, ваше превосходительство... Михаил Львович!
   Обухов поморщился. Несмотря на постоянные внушения, домовладелец
  заискивающе продолжал именовать его не по чину, генеральским титулом. Этот
  явный подхалимаж коробил даже привычного к внушаемому им страху надзирателя.
   -- Экий ты, братец, однако тупоголовый! Сколько раз я тебе говорил,
  чтобы ты не здоровался со мной не по чину, а ты все по-своему.
   -- Ну как же можно, любезный Михаил Львович! Вы ведь для нас даже не
  генерал-фельдмаршал! Отец родной!
   Сычина можно было понять. Во власти квартального было прикрыть
  заведение, объявив его, допустим, воровским притоном. Вот и стелился старый
  лис ниже травы.
   -- Ладно, открывай номер, показывай, -- прервал Обухов словоизлияния
  старика,